роль вольтера в культурной жизни xviii века.

   С этой поры открывается наиболее светлый период деятельности Вольтера. Он окончательно отрешился от суетных, личных помыслов; в поэме "Лиссабонское землетрясение" отрекся от философского оптимизма, усвоенного им еще в Англии и помогавшего иногда мириться с действительностью, и возобновил прерванное берлинским эпизодом общественное служение свое (жизнь в Пруссии неблагоприятно отразилась на его работах; кроме "Века Людовика XIV", начатого гораздо раньше подготовительных работ к "Философскому словарю", и нескольких стихотворений нечего отметить за это время). В те двадцать три года, проведенные им в D é lices и в Фернее, он продолжал писать и трагедии (лучшей за это время был "Танкред"), и лирические вещицы, и шуточные поэмы, вроде известной в свое время "Pucelle", осмеявшей Жанну д'Арк; затрачивал немало труда для перестрелки с литературными врагами, которых действительно было много (важнейшие -- Дефонтэн, автор "Voltairomanie", и Фрерон); дразнил пуритански чопорную Женеву своими мирскими затеями, вроде устройства театра в своем поместье, -- но на первом плане стояло отныне энергическое служение человечеству, принимавшее самые разнообразные оттенки гуманной отзывчивости и заботливости. Еще из Берлина послал он Даламберу свой первый вклад в Энциклопедию; с тех пор он стал одним из главных ее сотрудников. Вполне солидарный по убеждениям с замечательно единодушным их кружком, он ревностно работал, в о

   Положение Вольтера среди общества, пробуждавшегося от летаргии, достаточно определилось; только Монтескье мог соперничать с ним; все лучшие упования возлагались на него. Но вкусы и привычки ранней молодости по временам брали верх; суетность, желание блестящей роли в официальном мире, мечты о влиянии на дипломатию и внутренние дела побуждали независимого оппозиционного писателя к сближению с двором, которому подобные попытки могли быть только приятны. То сам Людовик XV, то г-жа Помпадур казались ему подходящими орудиями его возвышения; в период придворных успехов он стал камергером, затем историографом, принужден был сочинять парадные пьесы и любезные оды. Но этот период был очень непродолжителен; король не понимал и не ценил В., стихотворения в честь Помпадур возмущали королеву, вельможи не прощали поэту его вечных колкостей и эпиграмм. Самосохранение внушало иногда мысль на время скрыться из Парижа, чтобы дать утихнуть толкам и сплетням. В одну из таких поездок, после неприятного столкновения из-за карт в большом свете, В. приютился в поместье у старой и больной приятельницы-аристократки, и по вечерам, развлекая ее, импровизировал небольшие новеллы, творя вновь или мастерски перерабатывая старые сюжеты. Эти повести ("Задиг", "Микромегас" и др.) обнаружили еще одну выдающуюся черту его дарования -- талант романиста, повествователя, дошедший до высшего развития несколько лет спустя в "Кандиде". В другой раз убежищем послужил замок Сирэ, на границе Лотарингии; владелица его, маркиза дю-Шатле, несчастная в замужестве, сблизилась с В. в Париже, увлеклась им, увезла его подальше от столицы и ее шума; влияние этой умной женщины, с интересом следившей за прогрессом наук и сумевшей сделать из Сирэ культурный центр с большой библиотекой, домашним театром, постоянной сменой интеллигентных гостей, было очень благотворно. И поэт, и его подруга ревностно изучали труды английских натуралистов, математиков и философов и популярно излагали их для французского читателя; написанные в Сирэ пьесы исполнялись тут же приезжими знаменитостями; от занимательно рассказанных, но вовсе не научных исторических трудов, вроде юношеской "Истории Карла XII", В. перешел к "Опыту о нравах и духе народов", в котором, оставляя далеко за собой философско-исторические взгляды Боссюэ (в его "Discours sur l'histoire universelle"), он попытался изобразить картину поступательного движения всего человечества, влияние племенных особенностей, нравственных и религиозных учений на прогресс, выставить конечной целью его всеобщее распространение просвещения и гуманности. Он с одинаковой силой отбросил господствовавшее в истории клерикальное объяснение хода мировых событий и одностороннее обозрение внешних фактов, войн и смены правителей, и внес широкое изучение всей умственной деятельности, борьбы народов за их права, внес трезвый дух критики туда, где господствовало лишь освященное веками предание. "Когда, -- говорит Морлей, -- перед нами раскрывается основная мысль "Опыта о нравах", мы уже чувствуем свободное веяние современной нам мысли и сознаем, что наконец подходим к необъятному простору океана". Но В. предстояло еще одно, последнее испытание для того, чтобы навсегда отбросил он славолюбивые, эгоистические мечты, убедился в том, что они -- "обманчивый дым", и пожалел о том, что слишком много увлекался в жизни своей этим "миражом" (j'ai trop couru aprХs la fumé e dans ma vie; письмо к Дю-Тилье, 1752). Этим искусом послужил переезд поэта-философа в Берлин, по вызову Фридриха II. Еще двадцатидвухлетним наследным принцем Фридрих завязал с ним переписку, выказывая самое пламенное обожание, присылал ему на просмотр свои произведения и молил о свидании. Вступив на престол, он стал еще настойчивее, предлагая уже совершенное переселение в Берлин. Удрученный горем после смерти маркизы дю-Шатле и рассерженный размолвкой с Людовиком, В. принял предложение: сначала был очарован философским двором прусского короля, потом внимательнее вгляделся в характер Фридриха, раскрыл в нем слабые и мелочные стороны, понял, что от него ожидают уступок и подчинения высшей воле и часто непонятным капризам, не воздержался от насмешек, доведенных его врагами до короля, преследовал колкостями любимцев его, вроде президента академии Мопертюи, мнимо научные фантазии которого пародировал в бесподобно-комической "Диатрибе доктора Акакия", и после трехлетнего пребывания в столице Пруссии был сухо отпущен королем после какого-то смотра. Но вслед за ним были посланы агенты Фридриха, вспомнившего, что в руках поэта он оставил свои черновые стихотворения, в том числе поэму, которая своим циническим содержанием могла сильно компрометировать автора. Во Франкфурте-на-Майне не в меру усердные клевреты короля задержали В., бесцеремонно распоряжаясь перед глазами властей вольного города, обыскали его, более месяца не выпускали из-под ареста, еще более усиленного после попытки пленника бежать. Измученный и тяжко оскорбленный, В. желал теперь лишь одного -- найти приют, где он мог бы спокойно и независимо жить, вне соблазнов величия и покровительства, и посвятить себя служению дорогим для него идеям. В немецких городах его встречали овациями, протестуя против насилия и произвола Фридриха, но поселиться в Германии было небезопасно. Французское правительство, из желания сделать угодное прусскому королю, а еще более руководясь злопамятством и старыми счетами с поэтом-философом, воспретило ему въезд в Париж, и не отменило потом этого запрета до самой смерти В. Ему пришлось направиться в Швейцарию, где сначала он поселился у ворот Женевы, в Campagne St.-Jean, прозванной им Les D é lices, а затем в замке Ферней, на границе Франции и женевской территории.

   Вступив в настоящую жизнь, Аруэ не захотел избрать себе никакой профессии, кроме писательства, и нехотя стал по совету отца изучать право; но литературная деятельность представлялась ему не в виде общественного служения или строго художественного творчества, а казалась изящной эпикурейской забавой. Новая среда, в которой он очутился, располагала к этому. То был кружок старых вельмож с донжуанским прошлым, разбитных аббатов, светских людей -- la société du Temple, как называли его в просторечии. В последние годы Людовика XIV он уже предвещал нравственную распущенность регентства. Аруэ сделался одним из главных членов этого кружка. Его сатирические безделки свободно разносились повсюду и слагали ему репутацию опасного человека. Благосклонно выслушивая их, старики посвящали младшего собрата в свои воспоминания и анекдотическую историю старых времен. Тогда уже обрисовался у него план таких произведений, как "Век Людовика XIV" и "Генриада". Настало регентство; политические и общественные неустройства навели, наконец, молодого человека на тот путь, к которому он лишь бессознательно приближался. Два обличительных стихотворения (в особенности "Puero regnante") навлекли на Аруэ первые гонения, высылку из Парижа, потом и заключение в Бастилии. На эти проявления произвола он отвечал не одними насмешками, но и демонстративным восхвалением законности, терпимости мнений, благородным протестом против тирании, мрака и суеверий. Недавний эпикуреец стал искусным и настойчивым пропагандистом освободительных идей. Он сумел воспользоваться старой легендой об Эдипе для современных просветительных целей; его трагедия вызывала восторг своими колкими нападками на "жрецов" и царей; стихи из нее заучивались на память; пьеса дана была 45 раз; столкновение мнений за и против нее породило целую литературу. То был "первый боевой клич" В., -- к тому же и первое произведение, подписанное этим славным именем (оно или образовано из анаграммы Arouet le jeune, или же обозначало одно урочище, прежде принадлежавшее семейству Аруэ). Но последовавшая за "Эдипом " поэма "La ligue ou Henri le Grand" оставила далеко позади этот удачный опыт литературно-политической демонстрации. Дряблости и распущенности современного общества противопоставлены были тут мужественные доблести прошлого, стеснениям религиозных убеждений -- свобода совести, и в укор новейшим правителям идеализирована была личность Генриха IV. Не живостью действия или интересом содержания, а этой прикладной стороной своей поэма подействовала на читателей. Тайно напечатанная в Руане (1723) и ловко ввезенная в столицу, где она вдруг распространилась в массе экземпляров, она много раз была перепечатана за границей, и, начиная с лондонского издания, получила новое заглавие: "Генриада". Несмотря на быстрые успехи молодого писателя, становившегося чрезвычайно популярным, и на то, что главнейшие темы, которые он неустанно разрабатывал всю свою жизнь, уже были им намечены, ему еще недоставало и политического, и научно-философского воспитания; его и не могла бы ему дать французская среда. Когда, запертый снова в Бастилию после столкновения с шевалье де-Роаном, безвинно лишенный свободы и возмущенный донельзя, он был выпущен на волю под условием выезда в Англию, то двухлетнее пребывание в этой стране перевоспитало его и окончательно определило его призвание. Политическая и общественная жизнь Англии, церковь, наука, литература стали предметом его внимательного изучения; вскоре он свободно говорил и писал по-английски; замечательнейшие политики, мыслители и литераторы были его друзьями. Его увлекало зрелище, представляемое страной, излеченной от невзгод долгой реакции твердо упроченной свободой и привыкавшей жить полной жизнью. В его богатой и разносторонней натуре нашлись отзвуки для всего, чем пленила его Англия; под влиянием ее политической печати он и сам выступил на поприще публицистики; успехи точных знаний побудили его взять на себя популяризацию открытий Ньютона и его школы; широкая веротерпимость навела на мысль усилить нападки на фанатизм и предрассудки. Ближайшими результатами явились "Философские письма", "Истолкование основ Ньютоновой философии" и ряд трагедий на тему о свободе совести. В "Философских письмах" или "Lettres é crites de Londres sur les anglais" (первое изд., 1733, Лондон; 1734, 2-е изд. в Руане, сожжено рукой палача) впервые выступила во всей своей гибкости, тонком остроумии и выразительности вольтеровская проза: как будто шутя и принимая на себя вид любопытствующего туриста, автор касается важнейших сторон либерального строя Англии, избегает слишком явных сравнений с французскою жизнью, но вместе с тем искусно достигает цели, пробуждая в читателе глубокое недовольство и жажду реформ. "Истолкование Ньютона" было наряду с брошюрами и публичными лекциями такого англомана, как Мопертюи, началом того движения во французской науке, которое привело к Энциклопедии, -- тогда как в трагедиях ("Заира", "Альзира", "Магомет"), перенося действие то на Восток, то в глушь Америки, то связывая его с историей зарождения одной из главнейших религий нового человечества, В. широко разработал вопрос о веротерпимости, заступаясь за искреннюю, бесхитростную веру простых людей, не нуждающуюся в догматах и обрядах, и восставая против кастового, властолюбивого и беспощадно карающего малейшую самостоятельность устройства церкви. С этой поры и до самой своей смерти, в бесчисленных и разнообразных произведениях, появлявшихся иногда безыменно или под непроницаемым псевдонимом, Вольтер вел борьбу с нетерпимостью католичества, и сделал из восклицания " écrasez l'infБme" (раздавите подлую!), заканчивающего многие его письма, лозунг для всех своих единомышленников. Если к "философскому" (как говорили тогда) значению его трагедий присоединить прелесть стиха, страстность, с которой, например, в "Заире", полной юношеского пыла, изображена любовь, республиканское настроение, охватившее Брута, внушенные английскими художественными примерами (особенно Шекспиром, поразившим молодого Вольтера своею гениальностью и свободой от всяких правил) нововведения (появление тени в "Семирамиде"), то станет понятным значение трагедий, написанных Вольтером в лучшую пору его чисто литературной деятельности. Одной стороной они примыкают к псевдоклассицизму, от которого в области драмы Вольтер никогда не мог совсем отрешиться, но оживляют его обветшавшие формы новым общечеловеческим содержанием.

   Вольтер, Франсуа-Мари-Аруэ (Voltaire) -- знаменитейший литературный деятель XVIII века; родился в 1694 г. в Париже, в семье, принадлежавшей к среднему, трудовому сословию (отец его был сначала нотариусом, потом служил в счетной палате). Детство и отрочество его совпали с порой перелома в жизни французского общества, изверившегося в поддельный блеск правления Людовика XIV и начинавшего отрезвляться, но лишь смутно предчувствовавшего необходимость полного обновления. Черты этого переходного времени заметны и в обстановке, окружавшей мальчика, и в его ранних вкусах и склонностях; они не скоро сгладились и у великого писателя; смелое и новое встречалось у него наряду с отголосками минувшего. В скромном салоне нотариуса Аруэ отражались в миниатюре тон и привычки большого света, процветали веселая находчивость, игривая любезность с дамами, скептически насмешливое отношение к жизни, культ звучного стиха, меткой остроты. Жена Аруэ позировала хозяйкой салона; ее вдохновлял усердный ее поклонник, аббат Шатонёф, сносный стихотворец, веселый малый и неисправимый волокита; два-три поэта или легких chansonniers состязались в остроумии, а поодаль виднелось стареющее, когда-то очаровательное лицо знаменитой куртизанки Нинон де-Ланкло. Она покровительствовала матери мальчика, и "в гроб сходя, благословила" новое поколение жуирующих вольнодумцев. Среди них вырастал хилый телом, но поражавший преждевременным развитием и наблюдательностью ребенок. Там, где большинство гостей любило шалить стихами и где изредка показывался даже сам Буало, страсть к стихотворству разлита была в воздухе. Крошечный мальчик лепетал уже, не понимая двусмысленностей, куплеты модной непечатной пьески, семи лет он сам принимается за рифмы, несколько лет спустя -- пишет трагедии. Судьба его изменилась со смертью матери; его отдали в иезуитскую коллегию, откуда он вышел шестнадцати лет, полный благодарных воспоминаний о тех добродушных и ласковых монахах, которые, как любимый им отец Порэ, "старались сделать привлекательными науку и добродетель" (в годы своей известности он не раз присылал на их суд свои произведения), но возмущенный безжизненностью схоластики. Стихотворство скрашивало зато и его школьные годы: он переводил Анакреона, отрывки из греческой антологии, набросал трагедию "Amulius et Numitor", впоследствии уничтоженную им, и приобрел репутацию остряка удачными экспромтами.

i linotypedate=25.12.2009 SMTPinIDX=.1.1.17.66.46.105.108.68

С приложением статьи "Вольтер и вольтерьянство в русской литературе".

Аннотация:Из словаря Брокгауза и Ефрона

Обновлено: 14/06/2010. 40k.

(yes@lib.ru)

Lib.ru/Классика: Веселовский Алексей Николаевич. Вольтер